Когда я с ним познакомился, старик Бауэрбек и сам был похож на голодающего художника. Иначе в такие годы не преподавал бы он в Студенческой
лиге. Так и не знаю, что с ним потом сталось. Люди приходят - люди уходят.
Мы не стали друзьями. Он перелистывал мои работы и приговаривал - слава Богу, тихо, так что ученики в студии не слышали:
- О, Боже, милый ты мой! Бедный мальчик, кто же это так тебя изуродовал? Может, ты сам?
Я в конце концов спросил его, в чем дело.
- Не уверен, - ответил он, - смогу ли я это выразить словами. - Ему, видно, и правда трудно было выразить свою мысль.
- Прозвучит очень странно, - наконец выговорил он, - но если говорить о технике, ты все умеешь, буквально все. Понимаешь, к чему это я?
- Нет.
- Да и я не совсем. - Он сморщился. - Я вот что думаю: для большого художника очень важно, даже совершенно необходимо как- то примириться с тем,
что на полотне он может не всё, и суметь найти свои средства выражения. Мне кажется, нас привлекает в серьезной живописи тот дефект, который можно назвать "личностью", а можно даже - "болью".
- Понимаю, - сказал я.
Он успокоился.
- Кажется, и я тоже. Никогда раньше не мог это сформулировать. Интересно, а?
- Но все-таки принимаете вы меня в студию или нет?
- Нет, не принимаю, - ответил он. - Это было бы нечестно и с твоей, и с моей стороны.
Я взбесился.
- Вы отказываете мне по причине какой-то заумной теории, которую только что придумали.
- О нет, нет, - возразил он. - Это я решил еще до всякой теории.
- Тогда по какой же причине? - настаивал я.
- По той, что мне достаточно было первой же работы из твоей папки. Я сразу понял: холодный он человек. И я спросил себя, как теперь спрашиваю
тебя: зачем учить языку живописи того, у кого нет настоятельной потребности что-то сказать?

Курт Воннегут "Синяя борода"

И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита
и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой.
Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.
И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой.
Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя.
До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада.
Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святаго Твоего.

Книга пророка Ионы

Ладно, оставим меня в покое и сосредоточимся на работах Грегори. Они точно передавали материальные предметы, но ложно - чувство времени. Он воспевал всякие торжественные моменты: будь то первая встреча малыша со стоящим в универмаге Санта Клаусом, победа одного гладиатора над другим в Римском цирке, или, допустим, момент, когда в честь окончания строительства трансконтинентальной железной дороги забивают золотой костыль, или, например: влюбленный падает на колени, умоляя избранницу стать его женой. Но у него не хватало зрелости, мудрости, а может быть, просто таланта, чтобы передать в своих работах ощущение, что время быстротечно, что отдельный момент ничуть не важнее другого и что все они мимолетны.
Попробую выразить это иначе: Дэн Грегори был великолепным чучельщиком. Начинял, монтировал, лакировал, покрывал средством от моли возвышенные, как он считал, моменты, а все они тут же покрывались пылью и начинали наводить тоску, как оленья голова, купленная на деревенской распродаже, или рыба-парусник, из тех, что висят в приемной дантиста.
Поняли?
Попробую выразить по-другому: жизнь, по определению, не стоит на месте. Куда идет она? От рождения к смерти, и по пути нет остановок. Даже в
изображении вазы с грушами на клетчатой скатерти ощущается быстротечность жизни, если нанесено оно на холст кистью большого художника. И удивительно: ни я, ни Дэн Грегори не могли достичь этого, а наиболее талантливые абстрактные экспрессионисты смогли - на действительно великих полотнах всегда присутствуют рождение и смерть.
Присутствуют рождение и смерть даже на старом куске оргалита, который Терри Китчен совершенно беспорядочно, казалось, поливал краской из
пульверизатора в те далекие времена. Не знаю, как рождение и смерть там оказались, да и он не знал.
Я вздохнул.
- О, Боже, - все, что может сказать старый Рабо Карабекян.

Курт Воннегут "Синяя борода"

Писатель время от времени задается вопросом, зачем воображать несуществующих персонажей, совершающих бессмысленные поступки, а философ изредка задумывается, почему для установления истины приходится изобретать всякие невозможные казусы. Давно не возвращавшийся к своей избранной теме, Виктор теперь не слишком верил, что неосуществимость – лучший путь к целесообразности, поскольку не так давно размышлял над экстремальным аргументом, который выдвинул Столкин*. И действительно, если «мой разум и тело разрушат, а из полученного материала создадут копию Греты Гарбо», то невозможно не согласиться, что при этом «не сохраняется никакой связи между мной и новообразованной личностью».

*…размышлял над экстремальным аргументом, который выдвинул Столкин. — Автор анахронически приводит аргумент английского философа Дерека Парфита (1942–2017) из монографии «Причины и личности», опубликованной в 1984 г.
------------------------------------------------------------

— За свою краткую врачебную карьеру, — скромно заметил Дэвид, — я уяснил, что пациенты всю жизнь представляют, будто вот-вот умрут. Единственным утешением для них становится то, что в один прекрасный день они оказываются правы. Только авторитет врача спасает их от непрерывной душевной пытки. Лишь таким образом обещания терапии сбываются.
------------------------------------------------------------

Огоньки свечей в столовой задрожали, потревоженные сквозняком из раскрытых дверей, и расписные панели на стенах ожили. Вереница благодарных крестьян, так восхищавшая Дэвида, чуть продвинулась по извилистой дороге к воротам замка, а потом снова отдалилась, когда пламя качнулось в сторону. Колеса телеги, застрявшей в канаве на обочине, словно бы со скрипом шевельнулись, а осел, впряженный в телегу, оброс новыми мышцами.

Эдвард Сент-Обин - "Ничего страшного" (1 книга серии о Патрике Мелроузе)

Здесь меня никто не найдет, думал он, судорожно втягивая воздух, но спазмы сжимали глотку, и он не мог вдохнуть, словно запутался головой в свитере, и не попадал в ворот, и хотел высвободить руку из рукава, но она застряла и все перекрутилось, а он не мог выбраться и задыхался.

Зачем отец это сделал? Так никому нельзя поступать и ни с кем, думал Патрик.

Зимой, когда лед затягивал лужи, в ледяной корке оставались застывшие пузырьки воздуха. Лед их поймал и заморозил, они тоже не могли дышать. Патрику это очень не нравилось, потому что это несправедливо, поэтому он всегда разбивал лед, чтобы выпустить воздух на свободу.

Здесь меня никто не найдет, думал он. А потом подумал: а вдруг меня вообще никто здесь не найдет?

-----------------------------

Вдобавок Анне приходилось сдерживать не только свои порывы спасать окружающих, но и привычку без обиняков указывать на их моральные недостатки, поскольку она хорошо знала, что англичане сторонятся женщин, которые ясно выражают свое мнение, и особенно тех, которые отстаивают свои взгляды. Всякий раз, когда она выкладывала пиковый туз, его побивали каким-нибудь мелким козырем — сплетней, неискренним комплиментом, дурацкой шуткой или глупым замечанием — в общем, тем, что устраняло всякую возможность поговорить серьезно. Ей претило видеть мертвенные улыбки на лицах людей, снискавших победу исключительно своей глупостью.

-----------------------------

На холм она поднималась медленно. Мысли неслись наперегонки, не двигаясь с места. Она обливалась потом, а возбуждение перемежалось приступами отчаянного страха. Спокойствие оставалось недостижимым: все либо совершалось с невообразимой быстротой, либо становилось невыносимой тяжестью, и к концу предложения приходилось пробираться, как по болоту. В начале лета, когда стрекотали цикады, было гораздо лучше. Стрекот гудел в ушах, будто кровь. Такое внешнее внутреннее ощущение.


Эдвард Сент-Обин - "Ничего страшного" (1 книга серии о Патрике Мелроузе)

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

«Гель-Грин, центр земли» Никки Каллен
Очень противоречивый сборник из четырёх рассказов, связанных общими яркими деталями. С одной стороны - странный синтаксис. Вместо нескольких предложений - одно, невероятно длинное, без оформленной прямой речи. Ощущение, как будто потоком реки сносит , многое не успеваешь продумать и прочувствовать. Иногда сложно понять, кто что говорит и делает. К тому же иногда просто зашкаливает пафос и ощущение сладости. Я сладкое люблю, но пределы быть всё таки должны. Остаётся неприятный осадок от чтения. И сюжетов, как таковых, особо и нет. Поэтому практически не затягивает.
С другой стороны - текст очень красивы1й. Здесь много атмосферности, разнообразие запахов, множество оттенков, приятных деталей. И персонажи сами - почти все герои сказок. Красивые, отважные или по-разному загадочные. Это то вызывает приятное чувство - хоть где-то такие люди есть, хоть в рассказах. Как-то радуешься прямо. То, напротив, удивляешься этому и раздражаешься. Опять же всё зависит от настроения, с которым сядешь за книгу. Много сравнений и метафор, порой необыкновенных, порой совершенно неуместных и ненужных. Ещё одна причина для двойственного отношения к сборнику. Ну и по строчке о каждом рассказе:
Воспоминания о кораблях Этот рассказ понравился за главного героя и его сыновей, таких разных, но замечательных. Но самое цепляющее - строящийся город. Вот тут и есть эта атмосфера - холодное бушующее море, старый одинокий маяк. Маленькие вагончики, вечный снегопад. Корабли, затонувшие, или не приплывшие ещё к заветному берегу, на свет старинного, манящего ярким светом, маяка. Горные реки, хвойные леса. Так далеко от цивилизованного нашего мира - и так прекрасно.
Дикий сад Тоже очень понравился, но за героя - Хоакина. За него, за его отношения с сыном, с внуком. Смотреть его глазами, как всё меняется. Читать о его чувствах, размышлениях, эмоциях.
Мельница и часы Неплохой, но понравился меньше всех. Упоминания Гель-Грина есть, но очарования от этого города уже нет. Красивая история любви, но не моё. Слишком не моё. Разве что дом, полный часов, да опять чудно прекрасные герои.
Ночь в белом бархате Единственный рассказ, которым я зачиталась. Скорее всего потому, что люблю такие вещи. Мистические что ли. В этом рассказе много моря - мрачного, спокойного, потом бурного. Живого, словно проникающего в разум. И главный герой, упоминаемый в других рассказах, словно полумифическое существо. Молчаливый, с меняющими цвет глазами, живущий в стеклянном доме на скале. И, потом, слившийся с морем. В общем, мистика и атмосфера северного моря сделали этот рассказ для меня захватывающим, цепляющим. Ещё бы чего-нибудь в этом духе.
После такого сумбурного потока мыслей хочется сказать большое спасибо Suicide Cheese! (и картинка совсем не в тему, но я не сдержался).